Воспоминания Арефьевой Евгении Федотовны

         «Раньше эта улица была другая, постройки бравые были. А барон Унгерн пришел и сжег все это. А в Мензе жили казаки особо от нас. Они то казаки, а мы то крестьяне. А бандиты пришли к казакам и там задневали. Собрали там собрание с казаками и стали решать, что делать с Укыром – сжигать его или нет. Ну, и так решили, что надо сжечь. Пока собиралось собрание, многие укырские жители убежали в лес, а потом уехали в Чикой. В Чикое лето прожили. Кто в Новую деревню, кто в Гутай, а мы в Этытэй. Нас у батьки 7 человек было.

         Бандиты к нам в Укыр зашли покрадче. Мама была у меня, да еще братишка младше меня. Помер он, его нету. Годика три ему было. Мы его все таскали на руках. А мы дома сидим и ничего не знаем. А соседка прибегает (а моего батьку то Федотом звали): «Ой, Федот, а ты че лежишь то? Барон то с сопки спускается». Они там Бутуханом перебрели, а через гору то спустились к нам, в деревню то и едут. Заехали то они проулком, который коло могилок то был, сюды, да в тую улицу, где Пыткины то живут. Вот в той то улице бой то самый и был.

         Барон из подпольев то выгнал. Много разных семей то их там было. Домохозяйки с детьми. Где бой то был, там был мужик без ног. У него от германской войны ноги были отняты, (видимо по колено), а тут протезы железные были. Вот он все и жил. Дрова возил «огромные», на коленках ползал, два коня запрягал. Ну, и все женщины то стоят, собрались и плачут, вот, говорят, «нас с подпольев то выгнали, мы в подпольях сидели, а нас выгнали и сказали: - Стойте тут, нас ждите. Мы приедем, вас бить не будем». Они нарочно обманывали, чтобы они дожидали их тут. Но теперь мы тоже тут остановились с мамкой то. Но, глядим, бегут с верхнего края. Там в верху, где памятник то, они уже тех то расстреляли и сюды бежали улицей к нам то. А безногий уже убитый был. Они еще туды бежали и его убили. Оттель то едут. Старичок только вышел с дому, они его бац, и этот упал. Но и теперь мы то коло ворот стоим все. Они че ж у кучку то нашу палят, то так стрелят, то пригнутся. По ногам то, чтоб наверное ранить, чтоб далеко не убегали. Как стрелят, народ то весь за ворота, за сгородок то прячутся. А моя мамка то, тут же погреб какой то и был у их, тут же ворота и тут недалеко погреб. Пашто он у их посреди двора этот погреб был? Ой, они все в погреб то лезут. А мамка то моя в погреб полезла, я ее сгребла за ворот, зипун у ей был надет, я ее выволокла то свою мамку, ни че что небольшая была. Ой, убьют, ты куды же, мама, лезешь? Тут же щас убьют в погребе то. Кого ж ты тут щас насидишь, щас убьют.

         Но они постреляли, постреляли нас. Теперь спросили – где у вас магазин. Хозяйка магазина была женщина, Агафьей ее звали. За ворота то вышли и вот так показывает – вон где, вон где. Вот прямо Пыткиных как раз, тут и магазин был. Тут бравый магазин был. Но он сгорел. Теперь то нету же его. Все сгорело. Это же другой построили. Но они и побежали в этот магазин, там и забрякали. Уууууй! Брякочут, ломают, стукочат.

         А у нас была тетка, моя тетка, моего батьки сестра. Но и побежала улицей, побежала прятаться. Но я мамке: «Мама, тетка Гаша куда-то побежала». Но мы за этой теткой Гашей туды прибежали. Там дом по вашей улице. Да его видно, дом пустой стоит, эва, прямо. Наш то был дом, эва там окошко заперше, Женин, а этто был Еремин большой то пустой. А ране то постройка не така была, не щас как. Мы прибежали в ихний двор то. А свинья вот така. Но у ней поросенков то 12 или боле. Да большие поросята то. Она опоросилась в мерлоге то свинья то. Мы ее выжили, эту свинью то. Сами залезли в этот мерлог. И лежим в этом мерлоге то. Ой, она ходит, рюхаетэта свинья, оооой, выживает нас с мерлога то. Но она же выкажет нас эта свинья то. Надо опять куда-то прятаться бежать. Вылезли с мерлога то, да кое-как перебрались. А посеред огорода то баня была, а мы в эту опеть баню залезли. Ну, в этой бане то под полком и лежим. А это же дедушка был, этого дома хозяин. Отворяет баню то, лезет в баню то: «Кто вас у чужую баню звал? Стяс пойду, барона приведу». Тетка то Гаша и говорит: «Ой, приведет, говорит, он. Ишь, какой!». Глядим, а он молодуху то раненую с парнишкой то к нам привел. Ей залетела то в один бок пуля то, в другой вылетела. Да парнишечке то могла же в самую жопочку в сереночку то пуля то залететь. Парнишку то Ванечкой звали. Ну, он парнишка то, худо-худо был, только- только двигался. Но теперь мы сидели-сидели в этой бане. А он пришел, этот дед то и говорит: «Сидите. А вон, шла бы Гашка то, ворота оттащила, прясла, и дом бы не сгорел». Она: «Ой, иди ты, дед, дела говорит, уж идти то. Ни че, наверное, не надо будет, всем то смерть. Кого там пойдешь оттаскивать». Ну и дед то опеть пришел, да и молодухе то говорит: «У нас кто-то в избы был, почаевал, самовар горячий и зипуна нету пояркового (ране зипуны носили поярковые), кто-то утащил». Он все к бане перетаскал седла, хомуты и хлеб и…, ну все че в доме было, он все туды кругом бани стаскал. Как это он нас то не подвел. И его то как то не видали.

         Но потом ночи то дождались, еще взяли да легли, да заснули под етим полком то в бане, намучились голодные. Ой, прохватились, а почти свет. Но надоть убегать куды-то, мы че ж у бани то, нас же днем то убьют тут, найдут. Теперь ночью то побежали с бани с этой. Она еще Гашка та эта, какая раненая то говорит: «Вы Ваньку то стяс возьмите, спрятайте, а потом, дескать, за мной то придите». Оооой, а куды ж за ей придешь? Ну, и тут прямо то у нас конец деревни, а туды река бежит, речка. А мы только успели до етой речки то добежать, рассветало совсем. Мы в этом песке ямку выкопали, да опеть в этой ямке дневали, сидели. Только выкопали ямку, только легли, и эта Гашка то мимо нас прошла. Попирается, с палочкой, не палочка, а у ей была сковородник, что пекут блины. Со сковородником. Ну она только дошла, туды прошла это все, называется у нас колено, а топом пойдет остров. Она вот только то в это колено зашла, под тополиной умерла. А парнишечка то уперед, знать, умёр. Они его закрутили в доху и он лежал. После, какие у нас жили в лесу близко то, да спускались, но и собаки, говорит, не подпустили, хотели поглядеть. Парнишка лежал тут один. Собаки кругом сидят, даже не допустили. Видно, что закручено, в дохе. Он умер, парнишка, но кого, пуля то туды залетела, все там прервала, кого ты. Парнишку бедненького.

         Ну, и вот так потом мы пошли. Вот пошли. Вечера то скорей дождались, ды нам неколи лежать. Вот так туды, да через остров, да потом перебрели туды в Дурёнку, да и этой Дурёнкой пошли к верху так. Лесом усе и шли, и шли, и шли. Потом какой то балаганишка, мы там ночевали в этом балагане. Огонек горит. Наши же проедут. Овцу зарежут, барана или кого. Мясо то утащат, а голова то тут да ноги. Мы эту голову, да ноги пожарим, поедим, да и опять своих дальше искать пошли. И потом мы своих нашли, в лесу далеко мы своих нашли, да и потом вместе в Чикой уехали. Мы то убежали.

         Но теперь они их тут накормили. И суп варили и яйца, наверное, варили или жарили им. Они богато люди то тут жили, хозяева то. Хозяева то все убежали, никого не было. Они только им тут обед варили. Накормили они этого барона то. Теперь они им и сказали: «Валите, самовары берите, да на берег сюда». Дескать, тут варите, будете чаевать им варить. Им ловчее их тут убить то. Ну они это, самовары то сюды принесли. Да еще и не успели налить то эти самовары. Они набежали да на полднях их расстреляли. Емелят они.

         Потом утешИлось, утешИлось усе, нету никого. Все утешИлось. Они в Шонуй убежали потом. А мы в погребе еще сидели, в ямке, в песке то еще сидели. Они уж в Шонуй убежали. А мамка то еще с теткой и говорят, пойдем, да и говорит, может где, дескать, погреб обвалился, может у кого че целое в погребе то осталось. Поись то че то надо. Нечего ись то какой день. Все сгорело. Только проговорили, они стрелять опять приехали с Шонуя. Один там дом оставался вооон туды далеко, подале на степи. Он потом тоже загорелся, сгорел опосля. Потом усе сгорело! Вот надо же какая улица была и мигом она, за день, все сгорело! На золу. Вот усе на золу сгорело. Ой, аж ужас! Бууух, это потолки то отгорают знать, да в пол то падают! Ой, тольке стукотня идет. То стреляют, то эти потолки то горят да падают, дома то горят. Все сгорает да падает. Ну вот как. Горем все сжечь. Вот кого сжечь? Мы пока день, день на другой тут, а зола только осталась уж.

         Все население  бедное с детям, внук погубил он. Ооой, осталися где-то. Ну мужей то не так чтобы били, а жен то побили, а мужья остались. После они на старых женились, какие. Че ж побили всех, всю семью. У новЫх  то по 7 по 8 человек убили дома то.

         Вот, паря, я че и видела, я пережила то много. Барона то всего я прошла этого. Я и Володе его рассказывала. Два раза. Он меня приит, спрашивал все про него. Я ему тоже рассказала все, как я где была. Везде горя перенесла много.

         Потом в Чикой мы пришли, в Чикое жили. А потом нам надо опять уезжать к сенокосу то. Сюда же сено то косить надо же опять было уезжать. Сено, хлеб посеяли. Картошку не успели посадить, а хлеб то посеяли. Еще единоличное это было то. Колхозов то не было же. Сеяли то свой хлеб единоличный. Приехали убирать. И жили потом в Мензе, у казаков и жили.

         У меня, ето, молодуха с казаков. Тоже казачка же она, с Мензы взявши. Гуслистов. Хвамилия то яго была Гуслистов, а звали то его тоже Володей. Дак он мог потом всех их вытаскать оттэль, казаков то этих. Вот он их, стяс наших людей назначает. Наши люди едут с ём, подчиняются ему, че ж. Он сколь их наберет. Но их арестуют. Арестуют там их сколь человек. У нас три землянки там вверху то было, в верхнем то краю три землянки. Но он их в эти землянки содит. Вот они в этих землянках сидят. Пока он их целые не натоскает эти землянки, казаков. Казачек этих, не глядел. Одну в пролубку засадил. Каких убьет. Каких че делал. А этих мужиков арестовал усе. Ну теперь, когда наарестует две землянки, три их землянки то было, целые когды, назначает опять он наших людей и гонят их расстреливать. На низ куда-то гоняли, там расстреливали. Угонят их, расстреляют. Он снова опеть их набирает содит. Но их это, Менза то она была ууууууй, она такая ширь была, конца и края бывало, не найдешь. И туды идет улица, и туды улица и так переулки, там заблудишься, бывало. И он усе, вытоскал усех. И дома потом это пошли, развозили их. Наши же люди то и возили их. Станы было надо, да че ж жить то негде людям. Жилья то же нету людям, пришли из Чикоя то. В балаганах и жили. Лето то прожили в балаганах, а зима то пришла, надо куда то определяться. Вот у Мензу и покочевали. Там у Мензы и проживали зимы то. Ну, года и по два и по три и там жили некоторые, долго. А потом давай тут опять строить. Кто каку юрту, кто каку зимовьюшку. Ды вот и настроили, опеть стал много улица, а то ить не было улиц то., сожгли все на свете. Ой, че было то! Всякое мы пережили то.»